Долголетнее сотрудничество связывает писателей Республики Ингушетия и  нальчикское издательство Марии и Виктора Котляровых, специализирующееся на выпуске литературы по этнологии, истории, краеведению  народов Северного Кавказа. Безвременно ушедший в прошлом году из жизни народный писатель республики Саид Чахкиев выпустил у Котляровых все свои последние книги, в том числе «Дог-безам», «Расколотое солнце», «Суть», отмечая тщательную подготовку издателями его работ, их высокую профессиональную культуру. Отдавая дань памяти ингушскому классику, Мария и Виктор Котляровы приступили к работе над рукописью книги о его жизни и творчестве, которую подготовил Якуб Патиев.

       Только что в Нальчике вышла книга еще одного ингушского писателя – Бориса Шадыжева. Это объемный фолиант, вобравший в свои более чем семьсот страниц повести, рассказы, пьесы, очерки, созданные литератором за 45 лет активной творческой деятельности.

       Предлагаем вашему вниманию рецензию на эту значимую для ингушской литературы работу, написанную одним из руководителей издательства.

       …Даже если всю жизнь имеешь дело с книгами, привыкнуть к ним невозможно, ведь за каждой обложкой скрывается чей-то мир, судьба, вхождение в которые иной раз равносильно многолетнему знакомству. В том именно случае, когда содержание книги насыщено искренним и достаточно деликатным по отношению к читателю желанием автора быть понятым. «Сквозь толщу лет» Бориса Шадыжева из такого ряда. Канва этой книги соткана из любви к народу, его древнему прошлому и сложному настоящему, призыва сохранить лучшее, чтобы иметь достойное уважения будущее.

       Разножанровость фолианта удивляет только поначалу. Потом понимаешь, что Шадыжев ищет формы, в рамках которых наилучшим образом проявится его боль и восхищение, тревоги и размышления, исторические факты и фантастика. Его можно покритиковать за длинноты, за откровенную публицистичность, но делать это не хочется, поскольку очевидная торопливость вызвана возможностью выдоха, выкрика уже давно наболевшего, этнически окрашенного, требовавшего выхода, нравственного чувства.

       Большой энциклопедический словарь, изданный в Москве в 1991 году, посвятил ингушам семь строк. А Шадыжев – семьсот страниц, знакомя читающих на русском языке с сокровенными ментальными и сакральными ценностями своего народа. Этнические особенности бросаются в глаза, вызывают острый интерес. Горцы, населяющие повествование Шадыжева, по-человечески близки и понятны, они отстаивают веками сложившийся миропорядок своего бытия,  почитаемый ими как истинный.

       Фантастическая повесть «В седой древности» полна этнографическими подробностями быта, нравов, верований обитателей башен горного Лялаха, горячностью молодых людей и мудростью степенных старцев. Жрец древнего бога Дялы Магая предпринимает попытку примирения кровников, так он говорил или по-другому, важно что «прекращение вражды – это большое благо для обеих сторон, для родственников, имеющих непосредственное отношение к данному конфликту… Жизнь человеческая так коротка, а кровная вражда ее еще больше укорачивает, толкает людей на необдуманные поступки. Дяла нас создал не для того, чтобы люди враждовали друг с другом, проливали кровь и убивали себе подобных, а для мирной жизни, для того, чтобы мы помогали друг другу в трудную минуту и умели прощать ошибки».

       Люди существуют друг для друга – эта древняя истина не для всех очевидна, как показывает опыт. Вместо сближения на взаимопонятных и взаимоприемлемых принципах между людьми  бурно цветет вражда, порождающая такие разные писательские вещи, как «Странная война» или «Золотой укол». Пьесы о чеченской войне и наркомании объединяет вполне очевидная авторская позиция: зло должно быть наказуемо. Диалоги молочных братьев, чеченца Исмаила и русского полковника Григория, в разрушенном Грозном охватывают весь новейший период нашей общей истории, классовые уклоны, репрессии, национальные обиды, которые помнятся и переживаются гораздо дольше и, возможно, тягостнее, чем личные. Не случайно ведь Исмаил вспоминает Гельмута Коля, извинившегося перед евреями, пережившими геноцид со стороны фашистской Германии, а перед чеченцами и ингушами верховная власть не посчитала нужным сделать то же самое.

       «Москва не учитывает менталитет горских народов, не ко всем народам относится одинаково… Несправедливое отношение… рождает глубокую обиду в душе; уязвленная гордость, а горцы народ гордый, долго помнят несправедливое отношение…», – наблюдения Исмаила имеют под собой глубокую почву. Ведь, начиная с покорения Кавказа, в российском обществе, да и в самой ее властной верхушке, боролись две тенденции – как подчинения этих народов, так и сближения с ними. Но всегда как-то побеждали Ермоловы, а вот взвешенная позиция наместника на Кавказе Воронцова-Дашкова, изложенная им в начале XX века, суммирующая исторический опыт общения, не прижилась. А он однозначно призывал не игнорировать местные особенности, насильно не подгонять их под общеимперские рамки: «Я не допускаю возможности управления Кавказом… без напряженного внимания к нуждам и потребностям местного населения, разнообразного по вероисповеданию, по племенному составу и по политическому прошлому».

       Сказано как будто сегодня. Ведь по-прежнему межнациональные отношения далеки от устойчивой доброжелательности и добрососедства. Шадыжев же в «Странной войне» вполне определенно говорит о минах замедленного действия, заложенных в прошлом и в настоящем под совместное сосуществование горских народов; о социальных проблемах, на которых успешно спекулировали и продолжают это делать чиновники от политики.

       Все твердят, что хотят мира, но кровь людская, словно вода, льется и льется. Зло беснуется и здесь, и на Ближнем Востоке, и на Западе, и в Америке. Видя это и говоря о мести как факте реальной жизни, Шадыжев все же цитирует халифа Али из 650 года, который предпочитал мир «любым выгодам войны, если таковые вообще могут быть найдены». По-другому он не может, нравственное чувство, сострадание и любовь к людям заставляют его идти на компромисс, на переговоры, ориентироваться на рациональность, великодушие соплеменников. Но это же самое нравственное чувство не позволяет ему не замечать, что зло пустило глубокие корни и в самом его народе. Например, распространение наркотиков, губящее надежду любого народа – молодежь в первую очередь, заменяющее врожденные социальные чувства иллюзорными вымышленными целями наркоманов; алчность продавцов наркотического зелья  стали материалом для трагедии «Золотой укол». Пьеса уже поставлена на сцене Назрановского театра-студии «Современник» и получила доброжелательную оценку зрителей. Иметь в семье наркомана – это не только большое горе, но и великий стыд, что домашние узы оказались не столь прочны, не так духовно сильны, что победил соблазн вымышленного мира, кратковременного яркого удовольствия, ради которого все больше людей погружаются в ад тяжелейшей зависимости от наркоты. А государство не справляется, а закон далеко не всегда способен наказать продавца этой «дури».

       В «Золотом уколе» Шадыжев от имени отца Илеза, талантливого юноши, не нашедшего другого варианта спасения от наркозависимости, как введение смертельной дозы, объявляет кровную месть отцу наркоторговца, погубившего его сына. И только поначалу это решение объятого горем отца вызывает неприятие у духовных лиц, с которыми он обсуждает проблему. Они понимают, что сокрытием правды о распространении наркомании бедствие это не остановить, нужны неординарные меры, чтобы народ узнал о масштабах катастрофы и задумался, что пора дать решительный отпор наркодельцам. Васамбек, отец Илеза, предлагает на пятничной молитве в центральной мечети донести до верующих его решение.

Муфтий Джабраил, поддерживая борьбу против торговцев «белой смертью», говорит о возможности национальной катастрофы: «Нас и так мало, да если еще и молодежь будет колоться, то о каком здоровом потомстве, о какой здоровой нации можно говорить?»

       Для кого-то это прозвучит банальной истиной, а для многих людей как удар колокола, как всполох огня на древней сторожевой башне, предупреждающей об общей беде.

       Общая же беда сплачивает и одновременно обрисовывает индивидуальное поведение. Кто-то плывет по течению, кто-то молится, надеясь на помощь Всевышнего, но всегда находится тот, кто бесстрашно пойдет в бой за всех униженных. Пьеса «Ахмед Хучбаров – народный мститель» читается и воспринимается как документ, обличающий сталинский режим. Здесь и перегибы с кулачеством, и произвол местных властей, и противозаконная античеловечная депортация 1944 года – депортация, на многие годы нарушившая равноправие наций и права национальных меньшинств, граждан великой страны СССР, повесившая позорные ярлыки на целые народы и имевшая главной целью обеспечить стабильность самой власти, ее жизненность.

       Что же мог сделать Ахмед Хучбаров против государства, не гнушавшегося  самыми жестокими методами, чтобы держать народы в страхе? Солженицын называл такую борьбу «боданием теленка с дубом». Да, физическая смерть наших героев неизбежна, но «дела их бессмертны в памяти народной, хотя могилы их безымянны». Нельзя не согласиться с этими словами Султана Хамчиева, вынесенными в эпиграф пьесы Бориса Шадыжева, как и с его выводом, что герои эти «отстаивали честь, достоинство, свободу и право на жизнь на родной земле своего народа».

       Абрек Ахмед Хучбаров мирных людей не трогал, помогал им чем мог. А когда узнал, что в горных аулах Гул, Цори и Таргим во время операции по выселению были сожжены «нетранспортабельные» старики, дети и женщины, он с единомышленниками стал мстить сотрудникам НКВД. В Кабардино-Балкарии в 1942 году случилась подобная трагедия в Черекском ущелье, когда войска НКВД убили и сожгли жителей  балкарских аулов Сауту и Глашево. Летом  на месте бывшего Глашево цветет альпийский луг; давно заросли и тропы, по которым пробирался от аула к аулу Ахмед Хучбаров. Но память оживляет пейзаж и восстанавливает картину жизни, оборванную насильно, а восхищенный взгляд Бориса Шадыжева, фокусирующий благородство Ахмеда Хучбарова, заставляет воспринимать текст, как просмотр кинофильма.

       На форзаце книги Б. Шадыжева  напечатано стихотворение Раисы Дидиговой, где она называет автора «одним из лучших ингушей». Несомненно, что Борису Шадыжеву удалось познакомить нас с лучшим, что есть у ингушей.

       Ровно 140 лет назад, в начале 1869 года в Лондоне, в издательстве «Лонгман, Грин и Ко.» вышла книга с длинным, изобилующим географическими определениями названием «Путешествия по Центральному Кавказу и Башану, включая посещение Арарата и Тавриза и восхождения на Казбек и Эльбрус». Книга, которая по большому счету и открыла европейской публике Кавказ как таковой и его обитателей, в частности жителей Кабардино-Балкарии. Ее автор Д. У. Фрешфильд – тот самый знаменитый англичанин, одним из первых побывавший на Кавказе, проторивший сюда дорогу для альпинистов всего мира и тем самым начавший новую главу в истории альпинизма, получившую впоследствии название «Альпинизм за пределами Альп». Дело в том, что к этому времени англичане, излазившие близкие им альпийские горы вдоль и поперек, обратились, так сказать, к «чужим» вершинам и летом 1868 года направились на Кавказ. В состав той знаменитой экспедиции входили Дуглас Фрешфильд (1845-1934), Каминс Таккер и Адольфус Мур (1841-1887). Они взошли на Казбек и Эльбрус, побывали в Осетии и Сванетии, Хуламо-Безенгийском ущелье, вершины которого буквально потрясли англичан. Впечатления от той экспедиции и легли в основу книги Дугласа Фрешфильда, до сих пор не переведенную на русский язык. Мы решили восполнить этот досадный пробел, дабы знаменитая работа стала доступна тем, о ком и идет в ней речь. Пятигорский переводчик Игорь Гориславский великолепно справился с поставленной задачей и сегодня книга, получившая в издательстве название «Исследования Кавказа», на пути к читателю. В ней немало этнографических деталей, метких наблюдений, любопытных выводов, которые, как нам кажется, будут интересны читателям газеты.

       Вот что, в частности, автор пишет о столице Кабардино-Балкарии: «Нальчик само по себе опрятное местечко с признаками своего происхождения. Под влиянием мирного времени он постепенно превратился в провинциальный городок. Уютные на вид, с покрытыми камышом крышами, небольшие дома обращёны к широким тенистым от деревьев улицам. Каждый дом огорожен палисадником. Здесь есть несколько прилично обеспеченных магазинов: в одном мы приобрели ветчину, которую тщетно искали в Пятигорске. В это время, в другом магазине, к нашему удивлению, мы обнаружили бутылку прекрасного одеколона – великое благо для Мура и меня».

       Летом 1887 года, т. е. почти 20 лет спустя, Д. Фрешфильд вернулся в наши края и вот его новые впечатления: «В Котляревской – одна или две станции за минеральными купальнями – путешественник увидит, как ежедневный поезд с его роскошными вагонами оставит вас среди кучи более или менее бесформенных коробок и свёртков, необходимых в кавказском путешествии. Эта станция мало чем отличается от сельского вокзала в Англии. Вам могут  предложить чай или спелые арбузы с буханками русского хлеба. В комнате ожидания есть кожаные диваны. Но за дверью станции роскошь путешествия заканчивается. Почтовая дорога в Нальчик – важный административный центр – не что иное, как степь, где ездят экипажи. Транспортные средства цивилизованной России – это не удобные тарантасы и фаэтоны, а жёсткие коляски, называемые телегами. Они схожи с развалившейся лоханью, установленной на колёса без рессор. Степь здесь, однако, менее камениста, чем в Армении. За шесть часов медленной тряски единственным утешением в ясную погоду станет вид Эльбруса. После шестичасовой шаткой езды путешественника вместе с его багажом доставят к воротам Нальчика.

       …В мою первую поездку въезд был перекрыт деревянной рогаткой, охраняемой стражником, а частокол окружал поселение. Под влиянием менее беспокойных времён старое военное поселение превратилось в тихий провинциальный городок: широкие улицы и дороги в тени деревьев, по сторонам одноэтажные дома, ярко окрашенные усадьбы с зелёными крышами, или одноэтажные дачи с верандой и каждая со своим садовым участком. Было несколько лавок русских или немецких колонистов. Они потворствовали желаниям и кошелькам горцев простой утварью или роскошью, которую они могли себе позволить. Местная архитектура напоминает путешественнику сельскую Голландию, если только возможно вообразить Голландию в беспорядке.

       Как административный центр Нальчик имеет большую значимость, ибо здесь живут чиновники и начальники, которые ответственны за покой среди тюркоязычных племён – жителей Балкарии, Безенги, Чегема и Урусбиева. откуда главы аулов или старейшины периодически приходят сделать отчёт о своём правлении, получить указания по новому лесному порядку или обсудить спорные вопросы в правах обществ на пастбища. Русская администрация азиатских горцев,  насколько это заметно путешественнику,  во многих отношениях противоположна нашей в Индии. Для контраста, например, приведу пример с отчётом капитана Янгхасбенда о том, как мы своей начальной  деятельностью привели в недоумение жителей Жилжита требованием их занятости в общественных работах и настаиванием на общественном порядке. Русский чиновник на гражданской службе на Кавказе, как правило, не переутруждается, что приводит к пустому времяпрепровождению и злоупотреблениям. Мысль о развитии подответственного ему района с использованием природных ресурсов, кажется, редко его посещает. Национальный талант обходиться без дорог естественно отвращает его от каких-либо попыток строить их. Боюсь, что национальная склонность к взяточничеству также ему присуща. Сами русские предлагали мне ехать дурацким окольным путём, обеясняя это поломкой и малой пригодностью мостов. Мой западный ум навёл меня на мысль об оплате здесь дорог в зависимости от расстояния».

       Интересны выводы Д. Фрешфильда о горцах, в частности, об использовании их в качестве проводников: «Никогда прежде я не видел таких хороших ходоков, как эти татары, – не только по склонам холмов, но и что самое замечательное среди горцев, – на ровном месте. Они  задавали нам темп и легко вели нас на восхождении на Эльбрус. Таккер, желая испытать их темперамент, торопливо пошёл по лугу. Они же, после того, как прошли пять миль за час, вскоре догнали нашего друга с заметной лёгкостью, и он пожалел, что предложил им испытание на скорость, которую сам спровоцировал. Эти люди – сырой материал, из которого появятся кавказские гиды. Если огромные языковые барьеры будут преодолены, нет сомнений, что с небольшой практикой на ледовых трещинах они станут первоклассными спутниками для путешественника, желающего исследовать ледники этой горной системы». И он же на эту тему спустя годы: «Этот аул (речь идет о Безенги – авт.) множит охотников – сырой материал кавказских гидов будущего, людей неэгоистичных, с благородными привычками, с талантом к скалолазанию, и даже к умению ощущать красоту гор. Таковы были тюрки, которых мистер Маммери описал, как исчезающих, - тех, кто, не говоря ни  слова, часами бродит, чтобы принести чашку воды, или, видя вместе с синьором Селла блеск снегов на хребте Фытнаргин, восклицает «Аллах! Аллах!».

       А вот весьма подробное описание балкарского жилища: «Шейх – высокий почтенный на вид старик – вышел вперёд и пригласил нас в свою саклю. Как и все другие, она была низкой в один этаж с навесом, поддерживаемым массивными стволами по всей лицевой стороне. В одном конце её была небольшая комната для приёма приезжих, которым позволялось сюда войти. На первый взгляд, она казалась тёмной и неудобной  дырой, но горящий огонь и вид ярких красочных матрасов, которые принесли для нас из комнаты шейха, вызвали в нас удовлетворение…

       …Сверху Мухол выглядел любопытно: плоские крыши саклей с проросшей на них травой, и стены из неотёсанных камней придают им более вид собрания лачуг, нежели удобных домов трудолюбивого народа. Сакля, где мы поселились, была ярким образцом, а интерьеры весьма уютны. Пройдя внутренний дворик, мы вошли в просторную комнату с полками, на которых в ряд стояли ярко раскрашенные подносы; они приводят в восторг восточных людей.  В стены были вбиты колышки: на них висели бурки, холодное оружие и ружья с другим снаряжением кавказцев, с которым они уходят из дома».

       И в дополнение к сказанному, увиденное англичанином в Чегеме: «В комнате пол был земляной, а приподнятые над ним деревянные лавки служили диванами. Подносы расставлены по стенам. На колышках, вбитых в известковый раствор, скреплявший камни, висели разные предметы шорничества и одежда. Гости сначала были предоставлены сами себе, если вообще можно так сказать, ибо они были окружены любопытствующей, но ответственной толпой. Взрослые без малейшей скромности ощупывали любые предметы нашей одежды, которые их поразили, как что-то новое и интересное. Они редко воруют, лишь вертят в руках. Они не устояли перед соблазном открыть лезвие английского складного ножа и испытать его неторопливо на своих бородах. Но стоило ребёнку позволить себе подобные вольности, как тот, сразу же, получал подзатыльник. Но эти тюрки очень любят своих детей, и подзатыльники, что они допускают, не являются основной целью наказания, – лишь предотвращение повтора поступка».

       Немало страниц в работе выдающегося альпиниста посвящено горскому гостеприимству  и отношению к гостям. Д. Фрешфильд пишет об этом с искренним удивлением и нескрываемым восхищением: «…На рассвете пришёл шейх, неся большой запас хычынов с мясом, смазанных мёдом. Это общение было вынужденным и без него мы вполне могли обойтись. Мы не только обеелись, но и по приказанию шейха, большое количество лакомств было засунуто в наши мешки для провизии. В самом начале, когда мы уже были в седле, принесли кувшин с пивом, и каждому пришлось выпить на посошок, после чего шейх торжественно обратил свою молитву к Аллаху для благополучия нашего путешествия. …Патриархальная простота в Балкарии была поразительна.

       Мы уехали из аула той же дорогой, что и прибыли и переехали речку на правый берег. Мы уже были на сотню ярдов от моста, когда увидели всадника, скачущего за нами. В глаза бросился зелёный тюрбан и развевающийся красный халат. Это был мулла, который, не ожидал нашего раннего отеезда и пожелал с нами проститься. И теперь, нарядившись в лучшие одежды, приехал исправить свою оплошность. После обмена восточными приветствиями и прощаниями, включая сердечные рукопожатия, общие и у татар, и у англичан, наш досточтимый друг развернул коня и последовал за своим слугой, которого мы осчастливили небольшим подарком. Мулла направился домой, а мы следовали нашим маршрутом».

       Впрочем, цитировать можно долго, но книга Д. Фрешфильда достойна большего – внимательного прочтения. Что касается упоминаемых в означенной публикации имен, то Маммери – это Альфред Маммери, еще один знаменитый английский альпинист, совершивший в конце июля 1888 года  сверхбыстрое восхождение по южному гребню Дых-тау (туда и обратно за 11 часов!), книга которого также переведена по заказу издательства и придет к читателю в самое ближайшее время. Синьор Селла – Селла Витторио (1859–1943) – итальянский фотограф-альпинист, известнейший исследователь Кавказа, трижды – в 1889, 1890, 1896 годах – побывавший в наших горах и запечатлевший их на великолепных фотографиях, которыми иллюстрированы книги Д. Фрешфильда и А. Маммери. Но это уже тема для другого материала.

© Издательство Марии и Виктора Котляровых 1999-2009