Мы уже рассказывали о выходе в нашем издательстве книги Д. У. Фрешфильда «Путешествия по Центральному Кавказу и Башану, включая посещение Арарата и Тавриза и восхождения на Казбек и Эльбрус». Своеобразным дополнением к этой работе являются заметки еще одного не менее знаменитого английского альпиниста – Альфреда Маммери. Того самого, что совершил в конце июля 1888 года сверхбыстрое восхождение по южному гребню Дых-тау (туда и обратно за 11 часов!). О своих альпинистских достижениях он поведал в книге «Мои восхождения в Альпах и на Кавказе», переведенной по заказу издательства на русский язык и только что увидевшей свет. Написанная живым слогом, ироничным, образным языком она содержит ряд весьма интересных наблюдений о горских татарах (Так тогда европейцы называли балкарских проводников). Смысл сказанного англичанином можно выразить коротко: удивление от того, что, оказывается, и здесь, в глуши, вдали от цивилизации, живут люди, достойные уважения и добрых слов; которые много чего не знают, но твердо следуют принципам, завещанными философами древности: люди существуют друг для друга. Во всяком случае, должны…

       Вот англичане переживают из-за того, что ненастная погода, задержала их восхождение на Шхару. Сыро, холодно и голодно, особенно когда видишь, как  «бойкие овцы, предназначенные для обеда, носятся вокруг, но превращение живой овцы в баранину затруднительно из-за отсутствия огня». Сожаления о коше, где остались  полотняная палатка и хороший запас дров, сложенных в пещере, вот и все, на что оказались способны хваленые английские альпинисты. А вот как поступил местный житель. Неожиданно «мы увидели, пишет Маммери, идущего по травянистому склону охотника с вязанкой дров на широких плечах. Он, видимо, знал, что дров здесь нет, спрятал их в сухом месте под камнем и прошёл к Миссес-кош, чтобы поддержать нас.

       Это было сделано предприимчиво и любезно без какой-либо мысли о награде, ибо люди, у которых почти ничего нет, обычно непретенциозны. Он догнал ягнёнка и зарезал его. Вскоре мы сидели вокруг костра с потрескивавшем огнём и наблюдали нанизанную баранину упомянутого ягнёнка, шипящую на длинных деревянных шомполах. Созерцание этих сочных кусочков, охваченных язычками танцующего пламени, быстро привело меня в чувство, и я был похож на охотника вдохновлённого благоприятным ответом на вопрос о погоде. Тем не менее, Цюрфлюх на этом не успокоился: он отверг мой перевод «як ши» и выказал сильное неудовольствие моими стараниями говорить по-татарски.

       На следующее утро его пессимизм, казалось, подтвердился, ибо туман стал гуще и более влажный, чем обычно. К тому же охотник продолжал отвечать на все вопросы «як ши». В какой-то мере против желания Цюрфлюха (спутник Маммери – Авт.) лагерь свернули, а в полдень охотник повёл нас в мареве по прекрасной тропе. Пастух также согласился присоединиться к нам, поэтому у меня была редкая и чудесная привилегия идти без груза. Когда мы взошли, причина вчерашней обеспокоенности Цюрфлюха стала очевидной.

Охотник явно хотел, чтобы он прошёл по леднику за сераки, а затем вернулся к кошу по той тропе, где мы шли. Цюрфлюх всё же понимал, что взбираться на ледник долго, свернул вправо и в непроницаемом тумане преодолел переход в наихудшем месте. Охотник не смалодушничал и пошёл за ним.

       Мы прошли сераки и достигли уровня ледника без затруднений. При переходе мы подобрали прекрасные рога, – когда-то они принадлежали туру, – и теперь, несомненно, украшают жилище Цюрфлюха в Майрингене. После того, как мы взошли на короткий склон, что вёл к длинному гребню морены, и создавал удобную тропу, мы остановились, чтобы переждать, пока охотник переобуется. Его обувь была полностью изношена в предыдущей экспедиции, и созерцание кровоточащих ступней разгневало его. В конце концов, он выбросил остатки своих кожаных ычигов в ледниковую трещину и высказал желание вернуться домой. Полагаю, что у него были на то причины. Я знал, что морена была испытанием воли даже хорошо экипированного члена Альпийского клуба; чего же можно было ожидать от бедного невежественного неуча? Мы пытались уговорить его идти вперёд, но он не обольщался иллюзиями нашей искусной лести, возможно, потому, что не мог понять ни слова из того, что мы говорили. Предложение, переданное жестами и словом, соответствующим обстоятельству, что ему не заплатят, если он не выполнит работу, просто приведёт к ответным действиям. Избытком нечленораздельных звуков и жестами он хотел показать, что он не такой; это привело лишь к пустой трате времени. В связи с этим, пока распределяли багаж, было уже далеко за 4.00 часа пополудни. К счастью, к этому времени туман рассеялся, и небо начало проясняться: сквозь просветы и разрывы в облаках мы увидели длинные гребни Шхары, сверкающие под солнцем, проникающим меж облаков».

       В конечном итоге, стороны поняли друг друга, «невежественный неуч» (Маммери не сообщает, чем он заменил порванные ычиги) остался с англичанами,  восхождение продолжилось.

       Подошло время ночевки. Англичанин продолжает свой рассказ: «Мы забрались в нашу палатку-укрытие и в спальные мешки. Более выносливый татарин отказался от предложенного места рядом с нами, и, помыв голову, ноги и руки в соответствии с ритуалом его вероисповедания, лёг под большой скалой на открытом воздухе (почти рядом с тем местом, где господа Вулей, Холдер и Кокин устроились лагерем несколькими неделями позже).

       Цюрфлюх смотрел на такое поведение с достаточно грустным интересом, верно предчувствуя, что к утру татарин окоченеет от сильного ветра.

       В час ночи Цюрфлюх, бодрствующий для оплакивания медленного и жалкого угасания татарина, вылез из палатки, чтобы осведомиться, как обстоят дела.  Спустя несколько минут, клацая зубами, но с не меньшим удовольствием в лице и голосе, сказал мне, что татарин не просто жив, но его голые ступни и всё тело, похоже, наслаждаются сном на свежем воздухе! Цюрфлюх этим утешился».

       И еще один эпизод все с тем же татарином: «Вскоре мы обнаружили, что вместо того, чтобы поглотить провизию, он даже крошки хлеба не съел. Мы заставили его предварительно съесть ланч или, пожалуй, завтрак, в то время как суп готовился, но он отказался и, казалось, не спешил обедать. Он манипулировал костром весьма искусно, разжигал отвратительные дрова в по-настоящему похвальной манере, и только отвлёкся, когда попытался наградить меня по случаю признательным похлопыванием по спине».

       И чуть далее: «Придя в лагерь, мы обнаружили, что татарин не вернулся, а Цюрфлюх, расстроенный опустошённой кладовой, пал жертвой меланхолии. Он настаивал на том, что татарин свалился в трещину и, вероятно, в данный момент медленно замерзает насмерть меж ледяных стен. Напрасно я указывал на то, что татарин имел привычку охотиться за «большими рогами» на леднике и с лёгкостью, чему мы были свидетелями, распознавал скрытые трещины так, что лучшие скалолазы Альп могли ему позавидовать. Кончина татарина и, как следствие, отсутствие обеда, оставалось главной темой в его уме, беспокойство и сожаление запечатлелись в глубоких морщинах его лица. Уже темнело, когда он заметил на леднике движущуюся точку, и на наши крики ответил голос, который во всяком случае исходил явно не от  мёртвого. Около девяти часов пришёл татарин, нагруженный ягнёнком, какими-то ржаными лепёшками и большой вязанкой дров. Мы прикрепили лампу к крыше палатки и приготовили роскошную еду из холодного варёного мяса с малосъедобным печёным тестом.

       Утро забрезжило с признаками приближающейся бури: длинные пряди туч обволакивали гребни гор, порывы ветра с заметью, воя, срывались с ледников в ущелья. Татарин кивнул и вопросительно произнёс: «Караул?». Мы возразили. Он завернулся в бурку и дал понять, что ветра и снега на перевале Безенги будет достаточно».

       Итак, восхождение состоялось. Понятна усталось альпинистов, как и объяснимо их желание восстановить утраченные калории. Но извлеченные продукты показали, что «путешествие к запасам в Тюбенели в поисках печенья и шоколада, чая и супов стало необходимым». Кто пойдет за ними? Маммери констатирует: «Татарин выказал радостную готовность отправиться за ними, и мы увидели, как он исчез в ливне. Пастух с противоположного пастбища стал точить об оселок кинжал, который Цюрфлюх предусмотрительно прихватил с собой в Швейцарии, как необходимое средство для отбивных котлет. Несчастная жертва, обречённая на банкет, паслась на роскошной траве, не обращая внимания на проливной дождь и скорую погибель.

       Вечером серьёзный изъян палатки Уимпера сделал её промокаемой. По концам этой конструкции есть отверстия на коньке крыши, сквозь которые её поддерживает альпеншток. Хотя сами отверстия были малы, однако таких потоков дождя вполне хватило для образования лужи на водонепроницаемом полу. Прорезав дырки в настиле, мы осушили лужу, но всё же, узкие прорехи, куда проникал дождь образовали два сырых и непригодных для жилья места. Цюрфлюха посетило вдохновение и он, совершив вылазку в ливень, навесил ботинок на каждый альпеншток. С этим гениальным приспособлением мы обрели относительное удобство.

       На следующий день, ближе к вечеру мы увидели, что наш носильщик появился вновь. Плотно набитые рюкзаки – один впереди, другой сзади – большая вязанка дров, висевшая на нём, бурка, искусно накинутая на плечи и пакеты придавали ему вид вытянувшейся магнолии, получавшей удовольствие от вполне полезной для организма и укреплявший местной атмосферы».

       Комментарии, как видится, излишни.

       И еще пару моментов из жизни проводника, чье имя, осталось, к сожалению, неизвестным: «Татарин не нашёл каких-либо сложностей, чтобы следовать по стопам Цюрфлюха. К несчастью, он отнёсся нетерпимо к нашему медленному движению, и, без какого-либо намёка на свои намерения, смело ступил на склон. Результат был предсказуем: спустя мгновение он свалился навзничь, скользил и извивался, словно змея в сугробах шипящего снега, оставляя за собой длинную борозду мерцающего льда. Сразу же впереди разверзлась открытая горная трещина и фраза Цюрфлюха:  «Herr Gott! er ist verloren», (О, Боже! Он потерялся) казалось была неизбежной правдой. При особом везении он пролетел кувырком трещину и застрял за ней в мягком снегу. К нашему великому облегчению, мы видели, как он поднялся и начал сбивать снег с одежды, из чего мы сделали вывод, что он не испугался и не ушибся. Затем он сел довольным на снег и наслаждался спокойным отдыхом, пока мы усиленно пробивались к нему, вырубая ступеньки. На фирне Цюрфлюх вытащил верёвку и татарин оказался в знающей своё дело связке».

       И далее: «Повернувшись ещё раз, я увидел татарина на удобной полочке ниже, устроившего представление пантомимой, в которой изображалось предполагаемое падение тел с соответствующей скоростью и последующим ударом обмякшего тела о скалы или лёд. Как только появилась возможность сбросить рюкзак вниз на полочку, где находился татарин, я решился рискнуть. Итак, скользя руками без мерзких ремешков и глухой к усиленным мольбам, мог сказать, почти со слезами на глазах, что наверху, я оставил ценный баул на милость закону гравитации. Рюкзак рухнул на полку весьма мягко. Нужно было только постараться проследить его дальнейшее падение, растягивая ремешки над скалой как спутанные руки, но, к моему ужасу, я увидел, что эти усилия были бесплодны. Вдруг раздался печальный возглас Цюрфлюха: наша палатка, спальники и супы исчезли за скалой. Я занялся оценкой тех неудобств, что принесла нам утрата временной перегрузки чудесной лёгкостью движения, приобретённой таким образом. Татарин полностью безразличный к палаткам, спальникам и другой западной роскоши, одобрительно улыбнулся и из разных замечаний и жестов я понял, что я извлёк из созерцания потрясающих ужасов Преисподней, предназначенных для неверных. Я был польщён тем, что ещё один шанс должен был быть пожалован мне, чтобы внять учению верного Пророка и наслаждаться вечными удовольствиями, полученными в награду за верность».

       А теперь что касается меркантильности местных проводников на фоне весьма живописного описания местного птичьего рынка: «Тем временем носильщик занялся предварительными переговорами о покупке ягнёнка; обязанность оставляемая ему, так как я сам сомневался, что выберу необходимое, до тех пор, пока баранина не будет подана с мятным соусом и другими соответствующими приправами. Единственная покупка, которую я себе позволил, была неудачной. Это случилось в Безенги, и предметом покупки был цыплёнок. Вся пернатая популяция селения была представлена мне. Каждую особь учтивая хозяйка держала за лапы. Правильный  способ отбора указывал хозяин дома, который тыкал пальцем в пронзительно кудахтавшую жертву, что вызывало её конвульсивные дёргания и хлопанье крыльями, отчего появлялся ореол разлетавшихся перьев и предмет покупки вдруг исчезал, оглашая всё селение своим кудахтаньем. В конце концов, после множества старательных тычков, я остановился на трёх птицах, сравнительно молодых и мясистых. Это был результат моего печального опыта, в котором я продемонстрировал тщетность своих усилий. Но наш носильщик никогда не ошибался. В этот  момент он вёл себя великолепно: он объяснил пастухам, как мы вместе преодолели жуткие опасности и мы вели себя почти так же, как и все правоверные, после чего цена на ягнёнка составила один рубль. Это была обычная цена среди туземцев, для иностранцев она доходила до двух и до трёх с половиной рублей.

       Пастухов пригласили с соблюдением правил приличия. Один или два случайных туземца пришли в долину посудачить. Нас было восемь или девять: мы сидели у огня и наблюдали как жадное пламя облизывало котёл, в котором разделанная баранина металась, будто в ней ещё теплилась жизнь. Трещали большие сосновые поленья: полости меж ними раскалялись докрасна. Наиболее тонкие кусочки мяса, нанизанные на шампуры, были искусно прожарены. Пляшущие язычки пламени освещали бородатые лица последователей Пророка. Наш носильщик делал набросок обрывистых скал и возвышавшихся среди них сераков, в которых, как ему казалось, иностранцы блуждали с удовольствием. В конце концов началась подготовка к веселью. Согласно странному туземному понятию, лакомствами такого рода обычно являются внутренности жертвы: их медленно вытаскивали через рёбра все без остатка. Вытаскивание сваренных внутренностей из кипящего котла, охваченного обжигающим огнём, было работой, требовавшей большой сноровки, и наша компания наблюдала за этим действом с затаённым дыханием.

       Мы проспали допоздна и увидели, что добросердечные пастухи ещё раз наполнили наши бадьи молоком. Завтрак при таких обстоятельствах длился долго, а у Цюрфлюха проявилась необходимость поглощать такую жидкость. Мы отказались от мысли пройти по горам через перевал к Гара Аузу Су и решили просто пройти по долине к Булунгу, где мы надеялись найти свой багаж».

       И еще несколько занимательных этнографических моментов: «Вскоре мы добрались до небольшого леса, где задержались на долгую сиесту в благодатной тени сосен. Затем я прекрасно искупался в ледяных волнах реки. Пройдя чуть ниже, мы встретили туземного бочара; он мастерил кривые вёдра трудоёмким способом выдалбливая древесину из круглой колоды сосны до тех пор, пока ствол не оставался пустотелым. Потом углубление срезалось снизу по кругу так, чтобы дно держалось. Затем от колоды отщеплялась кора и она открывалась и легко вытягивалась, благодаря  распорке. Дно было достаточно крепким, а колода стягивалась грубыми деревянными обручами, которые прибивались гвоздями по кругу. Бочар угостил нас молоком и, казалось, ему льстил интерес, с которым мы наблюдали его производство.

       В Булунгу мы узнали, что наш багаж ещё не прибыл в Безенги, а наш скудный гардероб нуждался в пополнении. На следующее утро мы поехали верхом через невысокий травянистый перевал, связывающий два селения. По прибытии мы узнали, что в селении был праздник и сразу же получили приглашение присоединиться. Меня позвал высокий туземец, и я последовал за ним. Мы пошли гуськом к его резиденции, поднялись по одной стороне дома, перешли по плоской проросшей дёрном крыше и спустились с другой стороны. Когда мы подошли к месту празднества, меня подвели к какому-то сиденью обложенному большими набитыми перьями подушками ярких расцветок и сшитых по одному образцу; здесь меня оставили наблюдать происходящее.

       Парни и девушки Безенги, разодетые в шёлковые наряды прекрасных цветов, собрались толпой. Чем ближе к дому подходили танцующие, тем застенчивее они становились. Устойчивая привычка подпирать дверную притолоку и уклоняться от своих обязанностей отчаянно пресекалась организаторами церемонии. Сын старшины и какой-то человек подносили чашу с пивом и проявляли неутомимость в своих стараниях. Девушки исчезали между танцами, а в этих перерывах показывали дагестанский танец с саблями и другие похожие представления.

По окончании празднества мы были предоставлены сами себе, чтобы готовиться ещё к одному штурму великой вершины ДыхТау».

       И о взаимоотношениях, как мы знаем, весьма непростых, с соседями: «Наш татарин, прежде озабоченный сложностями горовосхождений, поделился с нами мнением о сванах. В его голосе звучала радость при описании дикой ярости, испытываемой им от рукопашных схваток. Было ясно: он придерживался мнения, что удовольствие таится в искусном умении подкрасться к противнику и выстрелить в упор из-за удобно расположенных камней. Беседа иллюстрировалась таким богатством жестов и мимики, что наше почти полное непонимание его языка никак не сказывалось на понимании его рассказа. Я буду утверждать, что был озабочен сомнением, разумно ли было вести воителя в таком возбуждённом состоянии в населённые его потомственными врагами селения».

       Право, труд Мамери стоит, чтобы его прочитали.

       Книга английского альпиниста Грове – по большому счету классический труд в литературе по изучению Кавказа. На «Холодный Кавказ»  ссылаются многие российские путешественники и исследователи, в немалой степени вследствии того, что книга явилась одним из первых живописных описаний величественного горного массива, покорения его знаковых вершин, документальным рассказом о коренных жителях высокогорья.

       Не менее известный английский альпинист Дуглас Фрешфильд в книге «Исследования Кавказа», вышедшей в Нью-Йорке в 1896 году, пишет: «В моей первой поездке в центральную группу гор мы не поднимались выше снегов. Мистер Кроуфорд Гроув со своими спутниками в 1874 году также не преуспел. Из этой экспедиции публика получит работу, которой долго не хватало, и она заслуживает печати отдельным оттиском. «Холодный Кавказ» – живая и в то же время весьма точная серия рассказов о кавказском путешествии и о людях на Кавказе. Хотя она и включает историю первого восхождения на высочайшую вершину Эльбруса, однако, в основном, в ней больше повествуется о путешествии, чем о восхождении. Вероятно, поэтому и объясняется её столь большая привлекательность. Хотя надо признать определённую монотонность, в которой мы, современные идущие вверх, запечатлевали наш горный опыт»*.

       К. Гроув (в русском переводе его книга вышла под фамилией Грове) – знаменитый английский путешественник, летом 1872 года вместе с Муром, Уокером и Гардинером побывал на Кавказе и совершил ряд восхождений, описав все увиденное и пережитое в своей знаменитой книге «Холодный Кавказ».

       Работа эта, вышедшая в 1879 году, была весьма небрежно переведена на русский язык и впоследствии не преиздавалась. Для данного издания осуществлена значительная литературная обработка имеющегося перевода, не затронувшая авторского стиля и фактологической основы текста.

Флоренс Крауфорд Гроув (1838-1902)

       Грове. Холодный Кавказ. По изданию редакции журнала «Природа и люди». СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1879.

       Гроув (Грове) К. Холодный Кавказ: Издательство М. и В. Котляровых. Нальчик, 2009.

© Издательство Марии и Виктора Котляровых 1999-2009