Университетские годы… Сегодня, спустя более тридцати лет со дня окончания вуза, отчетливо понимаешь, что это время было, в  самом деле, лучшим в биографии каждого из нас, десятиклассников выпуска 1970 года. И вовсе не потому, что мы были юны и наивны в свои неполные семнадцать, что наш «первый тайм» только начинался и все дороги, как убеждали песни, перед тобой открыты, а по той причине, что это на самом деле так и было.

       Застоя, как такового, в силу сравнительно малых лет мы еще не ощущали, пустые прилавки особо не заботили наши желудки, с идеологическими догмами и барьерами сталкиваться не приходилось. Все казалось ясным, возможным, преодолимым. Строй равных возможностей, как бы мы его впоследствии ни называли, не просто декларировал эту доступность, но и давал шанс воспользоваться ею. Он предоставил многим из нас возможность поступить в университет по конкурсу личных знаний, а не финансовых усилий родителей и наличия родственных уз; он требовал от нас учиться самостоятельно, ибо термин «покупной экзамен» в те сравнительно недалекие времена не существовал. Преподавателя можно было обхитрить, но никак не купить.

       Нас учили быть интернационалистами, прививали коллективистские начала, воспитывали, пусть порой и топорно, патриотизм. Не растеряй мы всех этих качеств в постсоветские годы, и, возможно, не было бы будущих кровавых межнациональных конфликтов, стойкого неуважения к человеческой жизни, потерянного поколения второй половины девяностых, жажды золотого тельца, овладевшей практически всеми, той разъединенности, которую до сих пор не удается преодолеть обществу. Вовсе не ностальгия движет моими чувствами, а внутренняя уверенность, что, освободившись от догм и запретов, мы, незаметно для самих себя, пожертвовали многими нравственными нормами, и в первую очередь теми, которые требовали: не укради, не обмани, не возжелай…

       Подобная преамбула может одним показаться неуместной, другим – выспренной, но автору этих строк она видится необходимой, ибо ниже речь пойдет о том и о тех, что любимо и дорого, о человеке, оставившем след в судьбе, более того – повлиявшем на эту судьбу.

       Первое впечатление от встречи с ним: до чего же колоритная личность! Лицо как будто скульптурно не проработанное (помните гоголевские слова?) и в то же время необыкновенно благородное, освещенное внутренним светом, который словно льется из глаз – внимательных, зорких, оценивающих и все мгновенно понимающих. В глубине этих глаз, если

приглядеться внимательнее, прочитывается целый сонм противоречивых человеческих качеств: доброжелательность и лукавость, искренность и скрытость, внимательность и некое превосходство, порядочность и уверенность.

       А если к этому добавить еще седые пряди волос, плотно сбитую фигуру, неторопливую, если не сказать больше – важную медлительность в каждом движении, особенно ходьбе; да обратить внимание на одежду – идеально сидящий костюм, рубашку пастельных тонов, сияющие туфли, то вполне объяснима наша, новоиспеченных студентов-первокурсников, робость, когда он, Абу Хаджимуратович Шарданов, вошел в аудиторию.

       Робость эта значительно усилилась, перейдя в благоговейный ужас, когда он заговорил – тихо, для задних рядов практически не слышно, словно не для нас, а для себя, а то и, казалось, про себя.

       И совсем не школьным, а самым настоящим научным языком. Сложным, непонятным, требующим постоянного внимания.

«Ну, ребята, пропали, «препод» попался серьезный, видно, себя очень любит», – помнится, сказал кто-то удрученно на перемене. Возразить ему было нечем. Но возразило само время. Вернее, шардановские занятия, их построение, внутренняя заполняемость, если так выразиться. Да, он преподавал современный русский язык, но по большому счету преподносил нам не узкоспециальную науку, а давал возможность прикоснуться, понять механику функционирования одного из главных чудес, данных человеку, – возможности общения, понимания, сохранения духовного мира этноса. Именно поэтому столь оправданно и логично рассуждения о языке, его свойствах, традициях, нормах существования перерастали на его лекциях в разговоры о конкретных литературных произведениях, не только языковых, но и художественных их достоинствах.

       Причем речь шла о таких книгах и авторах, о которых раньше никто из нас даже не слышал. Но бывали и исключения. Не помню в связи с чем, но на одном из занятий преподаватель обратился к автобиографии Рокуэлла Кента «Это я, Господи» – американского художника, относящегося весьма лояльно к советской стране, в связи с чем его откровенная исповедь и была опубликована в 1965 году издательством «Искусство». Как оказалась она в нашем доме – не знаю, но была мною прочитана от начала до конца. Поэтому в ответ на шардановский вопрос, знакомо ли это имя, я уверенно поднял руку. Судя по всему, преподаватель не поверил и уточнил, понравилась ли мне и чем книга. Прервав в скором времени мой пересказ, он сказал, что его в исповеди поразило другое – откровенность героя, его открытость, и внимательно взглянул на меня. И словно уловив его мысли, я ответил: «Мне тоже понравилась эта глава». Без сомнения, речь шла о той самой главе, где герои бросились в омут всех «наслаждений, которые могут доставить душа и тело человека». Может именно тогда между нами протянулась тонкая ниточка взаимного интереса…

       Шардановские литературно-языковедческие лекции-беседы порой уводили всех присутствующих так далеко от темы семинарского занятия, что, к примеру, опоздавший, долго не мог понять – на языковедческом практикуме он присутствует или литературной дискуссии. Все дело в том, что Абу Шарданов очень любил и любит то, в чем человеческие ум и язык сливаются в божественном экстазе – книгу. Но не всякую, а хорошую. Настоящую. А настоящие книги могут создать только, как бы тривиально это ни прозвучало, настоящие писатели. Их никогда не бывает много, тем более в период, когда в прокрустово ложе социалистического реализма загонялось всё и вся – от духовного мира героя до его чувственного выражения, при котором секс в советской литературе отсутствовал, хотя в ночной действительности представителей новой общности людей имел место и даже (вот покушение на устои!) не всегда табуированный.

       Поэтому Абу Шарданов не привечал советскую литературу (конечно, не всю, но подавляющее число олицетворяющих ее представителей), никогда не то что не перечитывал, но даже не раскрывал такие волнующие произведения, как «Цемент», «Доменная печь», «Энергия», «Большой конвейер», «Гидроцентраль», «Битва человека с водой», «Даурия», «Темп», «Кавалер «Золотой Звезды», «Жатва», «От всего сердца». Более того – позволял нелестно отзываться об их авторах, утверждая, что не знает  таких писателей, как Малышкин, Гладков, Николаева, Панферов, Бабаевский… Список этот воистину бесконечен. Тех «художников слова», чьи многостраничные книги были для нас обязательными при изучении курса советской литературы и которые – от одних воспоминаний о внешнем виде «Брусков» и сегодня бросает в дрожь – мы должны были читать от корки до корки.

       Но Абу Хаджимуратович шел в своем нигилизме дальше, утверж¬дая – кое-кем это воспринималось в тот момент как верх кощунства,– что никакого социалистического реализма, этого основного художественного метода советского искусства, в природе не существует.

       «Есть литература, – говорил он, – и то, что к ней не имеет ни малейшего отношения, – бумагомарание, достойное лишь…» Впрочем, продолжать не будем.

       Также он относился и ко многим произведениям местных авторов, оценивая их, в отличие от большинства доморощенных критиков, не по национальной принадлежности, не по личному знакомству, не по поднятым темам, важным для республики, а литературным достоинствам, резонно при этом вопрошая: «Можно ли любить книги лишь за то, что они созданы кабардинцами и балкарцами? Если в этом выражается патриотизм, то какова ему цена? С каким напитком он схож и какими чувствами питается?» Любят не за принадлежность, а за талант. Поэтому книг ни первых ни вторых (за редким исключением) в его библиотеке практически не было. Осуждающих такую позицию Шарданова было предостаточно, но он ей не изменил.

       Впрочем,  в семидесятых годах мы стали узнавать, что существует и другая литература – начали выходить стихотворные сборники Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Мандельштама, книги Пруста, Кафки, Саган. Но достать их было практически невозможно. Надо напомнить некоторые книжные реалии тех лет, когда нужную книгу можно было приобрести или по большому блату, или выиграть в лотерею, или обменять на макулатуру, но не снять с полки и расплатиться у кассы. Именно тогда и стали все чаще пересекаться наши пути – преподавателя и студента – на книжных ярмарках, в магазинах, больше всего в том, что находился на углу проспекта Ленина и улицы Головко. И где директорствовал знаменитый Хажисмель Мирзоев – комсомольский и партийный секретарь в двад¬цатых–тридцатых, впоследствии нарком республики, брошенный в пенсионном возрасте на книжный фронт.

       Сам он книги не читал, но уважаемым людям давал, правда, не сразу – дефицитное издание появлялось из ящика его стола лишь после довольно продолжительного разговора «за жизнь», который со временем стал своего рода атрибутом – весьма тягостным и утомительным для просителя и жизненно необходимым – старик нуждался в общении – для директора магазина. Стол его располагался прямо у окна, и поэтому с улицы всегда было видно, кто сегодня в собеседниках у Хажисмеля. Абу Хаджимуратович был одним из самых частых – ведь хороших книг стало выходить все больше, и хоть поступали они в магазин раз в две недели, но Хажисмель не расставался с дефицитом сразу, любил придерживать новинки, выдавая скромными порциями – по одной, две, редко – три. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

       Время и люди диктовали условия игры, под которые приходилось подстраиваться, чтобы ощущать себя у времени в плену.

       И подстраивались, куда же было деваться. Встречи наши с Абу Хаджимуратовичем стали практически ежедневными. Встречи в магазине – у книжных полок, в беседе с директором (с помощью разного рода ухищрений мне тоже удалось войти в круг его собеседников), – по пути до шардановского дома, что в двух шагах. Но шли мы до него, бывало, добрый час – останавливались, беседовали, договаривали у калитки, а то и на скамейке во дворике. Это были разговоры о книжных новинках, писателях, литературе в целом. Разговоры, надо быть честным, мало что знающего, мало что прочитавшего юноши, которому едва за двадцать, и большого знатока литературы, человека разносторонних знаний и интересов. Но мнение младшего выслушивалось со вниманием, высказанные оценки если и подвергались корректировке, то она была доброжелательной и взвешенной, но никогда не менторской, задевающей личность. Это были внеурочные уроки – уроки не столько литературы, как самой жизни. Помнится, как неназойливо, достаточно гибко Абу Хаджимуратович отреагировал на мое максималистское замечание о тексте Библии. Уточнив, что без знания Библии любой человек не может считать себя культурным и образованным, он стал вспоминать сюжеты мировой литературы, исподволь подведя к парадоксальному на первый взгляд выводу – вся литература, как таковая, базируется на этой книге книг, которая нам на занятиях по атеизму преподносилась чуть ли не сводом религиозного мракобесия, ничего не имеющей общего с реальной историей и жизнью.

       Исподволь, шаг за шагом, слово за словом, открывался передо мной внутренний мир Абу Хаджимуратовича Шарданова. Личности импозантной как внешне, так и внутри. Натуры оригинальной, самобытной и самодостаточной, основными чертами которой были врожденная интеллигентность, подлинная порядочность, высота запросов, отсутствие мелочных, тем более шкурных, интересов, следование раз и навсегда выработанным принципам – не унижаться, не кривить душой.

       Корни всех этих, столь редкостно встречающихся в отдельно взятом индивидууме, качеств прослеживаются, без сомнения, на генном уровне. Шардановы не просто известный в Кабарде род узденей, представители которого оставили яркий след в самых разных отраслях человеческой деятельности; это фамилия, по большому счету, знаковая, нацию образующая, если так позволительно выразиться, отталкиваясь от аналогии со словосочетанием «градообразующее предприятие».

Магомед Шарданов, получивший духовное образование в Константинополе, знал арабский, персидский и турецкий языки (диалекты, как тогда говорили), служил секретарем-делопроизводителем (эта должность называлась «дефтердар»), «был верным слугою престолу Российскому».

       Его сын Якуб (1788–1850) входил в число «полезных для Кабарды» людей. И даже то, что слова эти принадлежат кровавому Ермолову, не принижает их сути. К месту будет сказано, шах Ирана пожаловал Якубу, побывавшему в Персии в качестве переводчика, орден Льва и Солнца 2-й степени на зеленой ленте. Принято считать, что известная записка «Постановление о сословиях в Кабарде» подготовлена секретарем Кабардинского временного суда Якубом Шардановым, принявшим самое активное участие в переписи населения 1824–1825 годов и впоследствии отмеченного «государем императором… за отлично-ревностную и долговременную службу».

       Впрочем и натерпелся Якуб от властей немало, но это уже тема особого разговора. Как и просветительская деятельность Батырбека Шарданова (1860–1937), автора знаменитых сочинений «Черкесы (забываемый народ)», «Черкесы и их прошлое». Как и Тлостанби Шарданова – того самого, что стоял у истоков создания известной винодельческой фирмы «Абрау-Дюрсо», чье лучшее детище – знаменитое шампанское, готовящееся по полному циклу (от виноградной грозди до готового напитка) и чудесное белое вино «Шардоне»…

       Мы, студенты начала семидесятых, естественно, ничего не знали о славных предках нашего преподавателя, да и откуда могли услышать – имена представителей «класса угнетателей», даже самых прогрессивных, были покрыты пылью забвения. Но вот что знаменательно – практически с первых дней знакомства с Абу Хаджимуратовичем в нашем кругу за ним закрепилось второе имя – «Князь». Закрепилось неосознанно, само собой и, как было сказано выше, вовсе не по причине княжеских корней его происхождения. А по манере поведения – достойной, выдержанной, гордо-величавой; по внешнему виду – вальяжности, светскости…

       Не знали мы, семнадцатилетние первокурсники, и о том, что родовое княжеское происхождение, вызывающее у охранных псов советской власти животные инстинкты, было лишь одним из «грехов» Абу. Другим, куда более серьезным, являлась принадлежность к кулацкому классу. Хозяйство у его деда Тату было немалым. Его сын Хаджимурат (в энкавэдэшных документах – Хажимурат), отец Абу, человек, получивший хоть и в домашних условиях, но весьма приличное и разностороннее образование, следивший за нововведениями в сельскохозяйственном производстве и умело внедрявшим их, хозяйство это весьма преумножил, став «зажиточным помещиком», что, по причине сталинского тезиса об обострении классовой борьбы по мере приближения построения социалистического общества, стало синонимичным смертельному словосочетанию тридцатых годов прошлого века –  «враг народа». Естественно, 1937 год не оставил Хаджимурату Татуевичу никаких шансов. В Книге Памяти жертв политических репрессий по Кабардино-Балкарии, которая давно подготовлена к печати, но никак не может выйти в свет по причине нехватки средств (а по большому счету – дефицита совести у ряда власть предержащих лиц) и существует пока лишь на электронном носителе, о его судьбе говорится следующее. «Хажимурат Татуевич Шарданов, 1898 г. рождения, с. Малка Нагорного района, кабардинец, малограмотный, уполномоченный сельсовета колхоза Этоко. Житель с. Этоко. Арестован 26 октября 1937 г. постановлением Спецколлегии Верховного суда КБССР обвинен по статье 58/10 УК РСФСР к заключению в ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь) сроком на 10 лет с поражением в правах на 5 лет. Реабилитирован 18 февраля 1957 г. Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда РСФСР».

       Кстати, в списке репрессированных представителей рода Шардановых еще целый ряд имен – Асланбек Темирканович, Магомед Измаилович, Пшемахо Мусович, Темир-Бек Магомедович, Тлостан Фицевич (Хажи Мустафа)…

       Вполне объяснимо, что Абу Шарданов не любил советский строй, но так как «времена не выбирают», а живут в них и умирают, вынужден был сосуществовать с ним, прекрасно понимая, что от конфронтации проиграет лишь он один – лишится любимого дела, возможности общения с людьми, близкими по духу, и т. д.

       По большому счету, он всегда был диссидентом существующего строя – инакомыслящим, иное любящим, личностью, не согласной с господствующей идеологией, но держащий это несогласие в себе. Кто-то увидит в этом внутреннем диссидентстве слабость духа и будет неправ. Геройство не только в том, чтобы выйти на площадь, но и в том, чтобы большее число людей поняли: так, как живем, жить нельзя. Борьба состоит не только в размахивании шашкой, но и, по большому счету, заточке лезвия. Тем более если точило в руках человека твердых принципов и убеждений. Многие ли из его ровесников могут признаться как на духу – никогда подметных писем не писали, друзей, товарищей, коллег не предавали?.. Не важно, где и как – на партийных собраниях, проработках сомневающихся или колеблющихся, наедине с собой, кропя на кухне сигналы на более успешных, продвинутых, а главное – достойных. Строй, держащийся на репрессиях, которые коснулись в тридцатых годах миллионов, – репрессиях, животный страх перед которыми вошел буквально в каждую клеточку, в плоть и кровь советских людей; строй, повиновение и послушание которому даже в шестидесятых-семидесятых базировалось на повальном доносительстве, на анонимках, имевших юридическую силу доказательности, требовал от своей челяди показной преданности, единодушия и нивелированного единообразия – всего того, что так противоречило внутренним принципам Шарданова.

       Как поступить, как разрешить неразрешимую дилемму – чтобы постулаты общества, в котором выпало жить, не противоречили внутренним убеждениям,  врожденным и приобретенным принципам? Выход был найден – Абу создал свой мир. Мир своей души – замкнутый, изолированный, вход в который был закрыт большинству, окружающему его, а если открывался, то только после долгих проверок – проверок, основанных на таких человеческих качествах, как надежность, честность, искренность. Число живых, если так позволительно выразиться, зримых и осязаемых обитателей этого мира, краеугольными камнями которого являлись, прежде всего, библейские постулаты, было крайне мало, но это не смущало создателя. Ведь вход в его обитель был постоянно открыт для всех, чье слово воплощало мудрость человека и человечества, – авторам книг, созданных за века мировой истории. А их – умных учителей, глубоких собеседников, надежных товарищей – мир наш явил за два тысячелетия столько, что, даже если каждый отведенный нам  день посвящать одной книге, жизни не хватит.

       Абу настойчиво, умело и уютно обустраивал свой мир-библиотеку, облагораживая его трудами Платона и Монтеня, Вергилия и Шекспира, Ольденберга и Гюйо… Список этот весьма условен, ибо зависел он не от ума и вклада в сокровищницу человечества, а от политической благонадежности, соответствия догмам и канонам, утвержденным партией на шестой части суши.

       Создаваемый, а вернее, собираемый Абу мир не терпел спешки,  конъюнктуры, требовал от своего хозяина соответствия вечным ценностям – несуетности, вдумчивости, глубокомудрия. И Шарданов все больше соответствовал ему. Не случайно в университете за ним закрепилась помимо князь еще одно прозвище – Сибарит. Для большинства из нас, слово это, соотносимое с гончаровским героем, несет в себе отрицательное, уничижительное значение – лентяй, бездельник, пустослов. Но равнозначно ли это исконному его понятию – человек, ведущий роскошный, изнеженный образ жизни. Две с половиной тысячи лет назад жители богатого греческого города Сибариса были уничтожены кротонцами, а сам город разрушен, но сибариты – прежде всего мудрецы, словотворцы, а не праздные бездельники, уважающие мнение других, но отстаивающие свое, –разбрелись по миру. И право пользы от них куда больше, чем от воинствующих правдолюбцев. Вот таким сибаритом видится мне Абу Шарданов.

       То, что ему не нравилось, не было близко, не находило отклика, он игнорировал, пропускал мимо своего сознания, а то и забывал. Он никогда не был (да и по натуре не мог быть) вузовским общественником – представителем особой популяции хомо советикус, для которых сия нагрузка весьма успешно заменяла научную деятельность. Партийные собрания, проходившие регулярно (КПСС решений принимала великое множество, и все их надо было обсуждать, одобрять, претворять), наводили на него такую тоску, что это читалось даже в его внешнем виде, мученическом, отбывающем повинность – обязательную, но такую тягостную.

       В силу разного рода причин (происхождение и политическая апатия из их числа), Абу до определенного времени удавалось успешно избегать общественных поручений. Но всему бывает конец. Надо прямо сказать, секретарем партбюро факультета он был добросовестным – а как иначе, ведь график проведения тех же собраний коммунистов контролировался университетским парткомом жестко. Но были они непродолжительными, либеральными, никого не унижающими и не осуждающими. Знаю это по протоколам парткома, с которыми знакомился спустя годы при подготовке книги о Владимире Калиметовиче Тлостанове. В одном из этих, ныне мертвых, документов наткнулся на слова «товарищеской критики в адрес парторга Шарданова», кстати говоря, весьма нелицеприятной.

       И тут же, чуть ли не следом, осуждающие реплики в свой адрес – пятикурсника филологического факультета, совмещавшего учебу с выпуском университетской многотиражки  и опубликовавшего  в органе ректората и парткома без разрешения куратора (она же общественный редактор газеты) лирическую новеллу о любви. Названо это было политической недальновидностью, юношеской незрелостью, следствием отсутствия контроля со стороны старших товарищей. Кстати, поддержал меня только один человек. Ясно, кто это был…

       Перестроечное время мгновенно изменило мир, создаваемый Абу Шардановым долгие десятилетия. Десятки новых «жильцов» стучались в него практически еженедельно – такова была периодичность газеты «Книжное обозрение», которая стала нашим лоцманом в необъятном море изданий. Гласность открыла шлюзыперед настоящей литературой, но тиражи ее по-прежнему были ограничены. Книги приходилось доставать – по знакомству, переплачивая, унижаясь. В силу разного рода причин (работа в газете, далее – в высшем органе советской власти республики) для меня это было  сделать куда проще. Старался чем мог помочь Абу, сотни книг, пополнившие его библиотеку, прошли через мои руки.

       Настоящим праздником становились для нас обоих походы в святая святых – на книжную базу, где в накопительных секциях, предназначенных для формирования сельских магазинов, можно было наткнуться на фолианты, вышедшие ничтожными тиражами, где, раскрывая пачки только поступившей литературы и вдыхая запах еще никем не читанных книг, приходило ни с чем не сравнимое ощущение общности интересов и чувств. Мир больших художников, настоящей литературы не просто сближал, а действовал, как наркотик, возбуждая и  радуя.

       Этот праздник, не зависящий от обстоятельств (прежде всего, настроения директора базы), продолжился впоследствии в созданном мною издательском центре «Эль-Фа», выпускавшем литературу массового спроса  и в связи с этим вынужденного менять свою продукцию на книги других издательств. Здесь Абу уже мог чувствовать себя не просителем, а хозяином. Но, в силу врожденной воспитанности и скромности, никогда не позволял себе этого. Стеснялся быть в тягость, особенно если какие-то книги отдавались безвозмездно.

       Героями наших бесед этого времени были не только Платонов, Гинзбург, Долматов, Мюзиль; они касались всего, происходящего в стране, республике. Поражала точность его определений, взвешенность суждений, умение вычленить в событиях и людях главное, практическая безошибочность в оценке отдельных персонажей творящейся на наших глазах истории. В первую очередь это касалось участников противостояния с властными структурами республики. Подавляющее большинство из этих людей Абу знал достаточно близко и не боялся употреблять в их адрес уничижительные выражения, тонко подмечая амбициозность, спесь, гордыню, претензии на власть, умело закамуфлированные словами в защиту интересов простых людей.

В то же время, свои оценки он всегда заключал устоявшейся сентенцией: «Что с него взять, если природой не дано, то тут ничего не поделаешь». В какой-то момент казалось, что ему даже жаль всех этих прилипал, трутней, проходимцев, сутяжников, рвачей. И это действительно было так, только жалость эта была не унижающей, а сочувствующей, особенно если это касалось тех, кому многое даровала природа. Абу было обидно, что они не состоялись как личности, растратили свой талант на склоки, подсиживания, подачки. Это была жалость летчика Экзюпери к людям, так и не узнавшим, что помимо земли есть небо, не способным взлететь, бессильным на поступки. 

       В начале девяностых он не раздумывая встал на защиту В. К. Тлостанова, в адрес которого в это переломное время было выпущено немало критических стрел и которого не «лягал» только ленивый. Хотя вовсе не был среди приближенных ректора КБГУ, более того, позволял высказываться критически о его кадровой политике, неумении отделить зерна от плевел, от которого страдал как он сам, так и дело.

       Фигура Тлостанова – трагическая, если говорить по существу: его предали, по большому счету, практически все, кого он приблизил и сотворил. Предали ложью, двуличием, верхоглядством. Но самое главное – беспамятством. Тех, кто вылетал в Москву минводским самолетом, чтобы засвидетельствовать ректору на железнодорожном вокзале свою преданность, не оказалось уже на похоронах матери Владимира Калиметовича, случившихся спустя всего несколько месяцев после его трагического ухода. Об этом мы говорили с Абу Хаджимуратовичем, готовя книгу о ректоре.

       Вспоминаются наши беседы о перестройке, президенте, власти. Вспоминаются, прежде всего, тем, что время подтвердило практически все его предположения, мысли о том, куда мы идем и что с нами станет. Он и здесь оказался прав, как когда-то в конце семидесятых, высказав парадоксальное суждение, что за  застоем, стагнацией, неминуемо должно последовать крушение строя…

       Читающему эти строки может показаться, что Абу был баловнем судьбы, жизнь его – человека, создавшего свой мир и закрывшегося в нем ото всех, пропускавшего мимо своего сознания все то, что ему не нравилось, раздражало, – сложилась достаточно легко. Это далеко не так. Помню опустошенность, чувство тягостного недоумения, когда услышал о трагедии в семье Шардановых – беспощадном уходе сына. Помню, как скованный чувством неосознанной вины стоял за забором заполненного десятками людей дворика, не в силах подойти к Абу со своим сочувствием. Почему это случилось, кто позволил нарушить целостность созданного с таким трудом мира, считавшегося, если судить по невозмутимости, степенности, уверенности Абу, таким надежным и непоколебимым, но оказавшегося столь хрупким, как и все в человеческой обители. Чем он провинился?.. Искал, ищу и не нахожу ответа.

       Словно прося прощения за случившееся, судьба наградила Абу и его супругу Зою высокой любовью их второго сына – Нодара. Отец и мать для него – символ святости, он не просто окружил их заботой, это внимание – неотъемлемая часть его повседневной жизни. Дня не пройдет, чтобы Нодар не побывал в родительском доме, не поинтересовался делами, проблемами, состоянием здоровья близких. И невольно вспоминается, что в соседнем подъезде этого же дома  долгие годы жила Дахаужа Тлостанова и каждый день ее приезжал навестить Владимир Калиметович, а если отсутствовал, то звонил, звонил отовсюду, где бы ни находился…

       Раздумывая о том, что связывает меня с Абу Хаджимуратовичем Шардановым, который с первых же дней знакомства в далеком 1970 году стал, да так и остался, просто Абу, вспоминаю наши многочисленные прогулки – неторопливые (приходилось приноравливаться под его медлительную, чуть покачивающуюся походку, соразмерную его весу и весомости), интеллектуальные, задушевные беседы, не знающие запретных тем.

       Его отзывчивость на мои просьбы, порой весьма и весьма непростые, но  выполняемые – он никогда ничего не обещал, но всегда делал, тем более если видел, что за просьбами нет корыстных или алчных интересов. Его интернационализм, объективность и умение понять и простить.

       С его книги «Проблемы кабардино-черкесской грамматики», вышедшей в 1999 году, началось наше издательство как таковое. Тогда в жизни Абу Хаджимуратовича был непростой момент – стоял вопрос о продолжении работы в университете, вернее, о том, что последняя была поставлена в зависимость от наличия докторской степени. Монография, вышедшая в нашем издательстве, помогла официально закрепить то, что и так всем было известно, – высокий научный статус ученого А. Х. Шарданова.

       Как-то получилось так, что в последнее время мы с Абу Хаджимуратовичем отдалились – вначале по причине того, что мой новый издательский офис оказался в стороне от его четко выверенного, устоявшегося и очерченного десятилетиями пути от университета (пешком по улице Ногмова до перекрестка Ленина и далее по проспекту до улицы Головко) домой. Впоследствии от постоянной – с утра до вечера – загруженности по издательству, да и в немалой степени оттого, что книги теперь не надо было доставать – интерес к ним в обществе спал, то, что еще вчера было дефицитом, стало не просто доступным, но и – в силу рыночных механизмов ценообразования – нераскупаемым. Потом общение наше стало совсем редким и в какой-то момент сошло практически на нет. Хотя сведения о нем, его здоровье регулярно доходили до меня через сотрудников кафедры, на которой он преподает, наших общих знакомых по университету. Но, несмотря на то что количество реальных встреч и бесед уменьшилось, мысли Абу, слово Абу, уроки Абу постоянно жили и живут во мне. Да и как могло быть по-другому, ведь если я сегодня хоть что-то из себя представляю, то заслуга в этом, прежде всего, тех, кто меня учил, лепил, создавал. И Абу Хаджимуратович Шарданов в кругу этих лиц в числе первых.

       К своему стыду, я слишком поздно вспомнил о его юбилее – большом, знаковом юбилее достойного и светлого человека. Было очень мало времени для подготовки значимого подарка, которым могла стать полновесная книга об учителе. И на написание тех строчек, которые вы сегодня читаете, оставался лишь один воскресный день 25 мая. Поэтому прошу прощения за скоропись, стилистические погрешности, поверхностность суждений и выводов. Все это выплеснулось на бумагу сразу, без обдумывания и осмысливания, а значит, копилось внутри, жило во мне постоянно. Страницы эти не вымучены, они правдивы и искренны. Это и утешает. Ибо, по большому счету, в памяти остается только то, что озарено светом искренности – узнавание, постижение, любовь, след от которых исчезнет только с нами самими…

       Разглядывая подписи под фотографиями, запечатлевшими Абу в разные годы, я застыл над той, что не имела даты и не сообщала о месте съемки. Она била в сердце, будя воспоминания и тревожа душу. Надпись была короткой и беспощадной: «Это я, Господи». Рокуэлловская исповедь, названием которой стали слова из негритянского религиозного гимна, всплыла в памяти, словно подтверждая: все, что было, не прошло. «Это я, это я, это я, Господи, стою и жажду молитвы». 

       Если в минуты раздумья оглянуться на нашу жизнь, как, оглядываясь, смотрят с вершины горы на покрытую снегом равнину, то невольно убеждаешься, какую узенькую, тонкую цепочку следов мы оставляем позади. И сколько кругом совсем нетронутого, неисхоженного простора! Эти специально не закавыченные слова взяты из всё той же автобиографии Рокуэлла Кента, главы, столь близкой нам обоим – прочувствованной, но так и не перевернутой.

       Вершина пройдена, Абу Хаджимуратович, и след оставлен, и снегу времени его не замести. Но главное – дорога продолжается…

       …Так случилось, что пути Феликса Ахмедовича и наши по большому счету не пересекались – ни в годы работы его в автотранспортной отрасли, ни во время руководства хозяйством столицы республики, ни в период ректорства. Но пути эти в течение уже более тридцати лет шли практически рядом.

       После окончания вуза, во второй половине семидесятых годов неоднократно приходилось на страницах газеты «Советская молодежь» рассказывать о молодежи, работающей в системе объединения «Каббалкавтотранс». Название это в те годы не столько отождествлялось с деятельностью транспортников как таковых, как со всем новым, прогрессивным, неординарным, выпадающим из прокрустова ложа социалистической организации труда.

       Неугомонный руководитель объединения буквально фонтанировал свежими идеями, направленными на поднятие рабочей активности, стимуляцию трудовой отдачи, создание атмосферы творческой состязательности. Заявляли о себе все новые и новые транспортные предприятия, строились станции техобслуживания; проектно-технологическое бюро не просто предлагало немыслимые еще вчера новации, а успешно воплощало их в жизнь. Помнится, как заинтересованно ожидали горожане внедрения автоматической системы управления транспортом «Нэжан», призванной наконец-то навести порядок в автобусном движении и успешно справившейся с этой непростой для того времени задачей.

       Но больше всего было разговоров о решении социальной программы в «Каббалкавтотрансе», ведь квартирный вопрос – тот самый, что, булгаковскими словами, испортил москвичей (читай – советских людей),– за все годы социализма никогда не сходил с повестки дня. А Хараев эту проблему (неразрешимую по своей сути для существовавшей системы) успешно снимал, возводя один жилой дом за другим. Люди не просто числились в очереди на жилье, они знали, что их время обязательно придет, пусть не так быстро, как хотелось бы, но квартиру родное предприятие им обязательно выделит.

       Определение «родной» вовсе не дань терминологии тех лет, оно действительно было родным для сотен и тысяч тружеников «Каббалкавтотранса». Знаю об этом не из докладов и интервью руководства, а по судьбе своего родственника – двоюродного брата, работавшего вместе с супругой в том самом проектно-конструкторском бюро и всего через четыре года получившего собственную квартиру. Не по блату, не в виде исключения или особых отношений, а согласно очереди. По закону.

Помнится, как буквально взахлеб рассказывал брат о своей работе – не столько о проектах, инициативах, начинаниях, объединявших людей в рабочее время, как об  отношениях, царивших в коллективе, особой, столь редкостной для того времени всеобщего пофигейства атмосфере  поиска, самоотдачи, коллективизма в самом высоком смысле этого слова, когда люди спешили утром на работу со светлыми чувствами, а шли домой не раздраженные, выжатые как лимон, а удовлетворенные сделанным.

       Без всякого преувеличения, Хараев создал своего рода производственную идиллию, составной частью которой стало решение социальных нужд работников. Была выстроена вертикальная система ведомственного здравоохранения. Она включала в себя центры здоровья, созданные абсолютно на всех предприятиях объединения; поликлинику со стационаром – одну из лучших не только в Кабардино-Балкарии, но и на Северном Кавказе по оснащению медицинским оборудованием и профессиональными кадрами, учреждения курортного лечения, среди которых особое место занимал пансионат на термальных водах. Мало кто знает, что нынешнее республиканское Министерство туризма и курортов имеет множественное число в своем названии потому, что включает в себя не только курорт «Нальчик», но и курорт «Аушигер». Тот самый, что построил и активно использовал в советские времена для оздоровления тружеников «Каббалкавтотранса» Ф. А. Хараев.

       Выжав практически все из предоставляемых социалистическим способом производства возможностей по постановке организации труда, решению социальных вопросов в рамках допустимой системой на тот момент  финансовой самостоятельности, Феликс Ахмедович обратил взор туда, откуда по большому счету и начинается экономика как таковая – на духовную сферу. Ту самую, которой отводилась вспомогательная роль в советские времена, ту самую, которая ныне вообще не в чести. Уж слишком эфемерной кажется кое-кому из власть предержащих связь между руками производящими и душой размышляющей. Но Хараев об этой связи не просто  знал, он самолично творил ее.

       Выработанная, по существу выстраданная им в восьмидесятые годы прошлого века программа духовного развития, получившая название «Авторский университет», не просто представляла определенное учебно-воспитательное учреждение, а целую систему, составными и неотъемлемыми частями которой являлись детский сад-школа «Насып», гимназия «Радуга», Детская школа искусств и Школа культурного наследия, спортивная и юношеская автомобильная школы, политехнический лицей.

Дети автотранспортников с малых лет до юношеского возраста не просто воспитывались, а жили в атмосфере вечных ценностей, постижения и покорения подлинных духовных вершин. Они вступали в жизнь не слепыми исполнителями, а всесторонне развитыми личностями.

       Но Хараев смотрел, а самое главное – шел еще дальше, озабоченный не столько интересами ведомства, сколько решением более глобальных проблем – сохранением культурного наследия титульных народов, прекрасно понимая, что без укрепления фундамента прошлого, без деятельной памяти о родовых корнях человек будущего перестает быть личностью как таковой.

       И вот уже в рамках Авторского университета организуются Центр возрождения национальных музыкальных инструментов и развития национальных ремесел, фольклорные ансамбли «Бжамий» и «Ашамаз», хореографический ансамбль братьев Абидовых…

       Воистину, это был звездный час хараевских новаций по воспитанию, а по большому счету – конструированию личности, способной не только исполнять, а творить. Вернее – жить творя.

       Ему было тесно в застойной действительности тех лет с ее идеологическими догмами и партийными канонами, но большего в рамках существующих возможностей руководимого объединения он не мог достичь.

       Нужен был более высокий уровень, совершенно другой ранг. И он как будто был предоставлен с должностью председателя Нальчикского горисполкома. Но какую самостоятельность мог проявить мэр, пусть и столичный, в условиях партийного догмата «руководящей и направляющей», под идеологическим прессом через который рассматривались даже мало-мальские хозяйственные вопросы (вплоть до возведения заборов!), тем более принятие решений кардинальных, знаковых?!.

       Помнится, с каким настороженным вниманием вслушивались присутствующие в слова городского головы, отчитывающегося на Президиуме Верховного Совета Кабардино-Балкарии, где автор этих строк в восьмидесятых годах трудился, о постановке воспитательной работы, необходимости не улучшения ее, а кардинальной перестройки. Как повисали в воздухе, не находя отклика хараевские ссылки на мировой опыт, на зарубежные авторитеты, а предложенные новации,  апробированные, давшие блестящий результат в период работы его в транспортном объединении, не просто отвергались, а подвергались разгромной критике, а то и остракизму. «Больше всех, что ли, знает», «умничает», «разглагольствует, а дело запорол» – это только часть реплик, которыми обменивались между собой, уже после президиума, некоторые его высокопоставленные члены. Вполне объяснимо, что на мэрском посту Феликс Ахмедович особо не задержался…

       А уже начались перестроечные реалии – гласность, многопартийность, свободное волеизъявление, митинги и смута. Волею судьбы Хараев оказался среди тех, кто, с одной стороны, решал судьбу республики, а с другой – мог изменить ее кардинально, приняв участие в выборах президента. Не нам и не здесь рассуждать о том, почему этого не случилось, где и по какой причине произошла непоправимая ошибка в избирательной тактике, вылившаяся в принятие неверного решения с последующим сходом претендента с политической дистанции. Одно можно сказать с полной уверенностью – Кабардино-Балкария была бы другой, стань во главе ее просвещенный реформатор.

       Еще раз, как и немногим ранее, когда в выборах на должность президента отказался принять участие ректор КБГУ Владимир Калиметович Тлостанов, республика упустила  шанс пойти по демократическому, а не авторитарному пути. Как бы ни эфемерно прозвучало это утверждение в существовавших на тот момент российских реалиях. Но история не имеет сослагательного наклонения, а судьба лишь в редчайших случаях дает возможность дважды войти в одну и ту же воду. Тем более что «вода» эта теперь уже не согревает (перспективы, ожидания, амбиции по большому счету), а обжигает – намерениями и действиями команды победителя.

       Душили в эти годы Хараева, ушедшего в сферу высшей школы и создавшего первый негосударственный вуз на Северном Кавказе  (Кабардино-Балкарский институт бизнеса), так сказать, по полной. Травля, комиссии, проверки, подножки, волевые решения, ограничение пространства жизнедеятельности. Его буквально окружили со всех сторон красными флажками; казалось, еще один выстрел, то бишь властное действие,– и хараевское детище, выпестованное, выращенное, любовно лелеемое, прикажет долго жить.

       Но вопреки диктату, волюнтаристским решениям, подковерным играм и откровенным дрязгам, в которые были вовлечены как местные, так и московские исполнители «взять под козырек», институт продолжал осуществлять набор абитуриентов, выпускать специалистов, проходить через сито аттестаций. Более того – улучшать учебно-материальную базу, наращивать научный потенциал. Не раз приходилось слышать, что нет для ректора большей радости, чем сообщение об очередной защите кем-то из преподавателей его вуза кандидатской или докторской диссертации.

       Впрочем, не нам, а лицам, непосредственно работающим в КБИБ, вести разговор о Хараеве-ректоре – умелом организаторе учебного процесса и постановки воспитательной работы со студентами, толковом руководителе большого преподавательского коллектива, самобытном ученом – кандидате технических и докторе философских наук, профессоре, академике Российской академии социального образования и Международной кадровой академии, широко известном в Кабардино-Балкарии и за ее пределами своими работами, посвященными философским проблемам бытия, формированию человеческой личности, процессу самообразования, профессиональной состоятельности, карьерному росту. Мы же скажем о том, с кем непосредственно сталкивались в процессе работы в издательском центре «Эль-Фа» республиканского полиграфкомбината им. Революции 1905 года: о Хараеве – авторе целого ряда оригинальных трудов.

       В восьмидесятых – начале девяностых годов он уже заявил о себе книгами и справочными пособиями «Учиться работать» (1983), «Стремящийся разум» (1988), «Человек, рыночная экономика, прогресс» (1991). Последняя, продиктованная велением перестроечного времени, вобрала в себя множество ранее неизвестных нашим специалистам терминов, став своего рода энциклопедией грядущих перемен, становления в стране рыночных отношений; настольной, в прямом смысле этого слова, книгой для руководителей и менеджеров. 

       За ними последовала объемная, а главное – неординарная исследовательская работа «Дух, душа и будущность» (1996), прошедшая через редакторские руки автора этих строк и, на наш взгляд, наиболее значимая в творческой биографии Ф. А. Хараева литератора.

       Базирующиеся на ее основе книги – «Философия духа» (1999), «Мысли в пути» (2000), размышления о времени и обществе – «Ахиллесова пята экономической реформы» (2001), «Русь, куда же ты несешься?..» (2006). Целый ряд брошюр: «Единение умов в решении», «Укрепление и развитие духа», «Предпосылки оптимальных решений», «Развитие духовной сущности человека», «Роль духовных сил в принятии решений», «Состояние и проблемы энергетики» и другие. И совсем новые, в первую очередь «Философия чувств», в которой, как пишет автор, «утверждается высокая роль чувств в познании мира человеком» – чувств, являющихся «основной составляющей свободы духа». В собеседниках и соавторах Феликса Ахмедовича Аврелий и Аль-Фараби, Гераклит и Гердер, Кант и Конфуций, Монтень и Ницше – в аннотированном списке, заключающем книгу, сотни имен, знаковых для человечества.

       …Есть у философа Карла Ясперса такая меткая сентенция: «Человек становится тем, что он есть, благодаря делу, которое он делает своим». Ее прозорливость и справедливость еще раз подтверждает жизненная судьба Ф. А. Хараева. Где бы он ни работал, чем бы ни занимался – любое дело делал своим: близким, единственным, достойным. Не место и должность укрепляли и поднимали его авторитет, а он их – самоотдачей, творчеством, человечностью.

       Единственное о чем стоит пожалеть, что его потенциал – лидера, руководителя, организатора – по большому счету, к сожалению,   не был востребован обществом, не реализовался с той эффективностью, которую имярек имел и желал отдать. Как и о том, что само общество не оценило по достоинству величину этого таланта…

       Кулиевские строчки, ставшие названием этой книги, как никакие другие отражают суть жизни, прожитой известным государственным деятелем, самобытным ученым, одним из лучших сынов балкарского народа Ханафи  Исхаковичем Хутуевым.        По комсомольскому призыву пришедший перед войной в органы НКВД, он за семь лет оперативно-розыскной работы не запятнал себя несправедливыми решениями, более того проявил истинное мужество, спасая людей от огульных обвинений.

       В годы депортации именно Х. И. Хутуев был одним из тех, кто способствовал консолидации балкарского народа, укреплял веру в справедливость, торжество закона.

       Вернувшись на родину, работая на различных должностях, в том числе секретаря областного комитета КПСС, заместителя председателя Совета министров республики, он раскрылся как большой  государственный деятель, глубоко вникавший в суть проблем, провидчески прозревавший день завтрашний, поставивший во главу угла заботы и интересы простых людей. Особенно велика его заслуга в решение вопросов, связанных с обустройством народа на родной земле, организации просвещенческой миссии.

       Придя на должность директора научно-исследовательского института, Ханафи Исхакович сумел вывести его в число лучших учреждений подобного типа в стране. Сам поднялся до уровня профессионального историка, широкий и многообразный круг интересов которого (этнология, топонимика, фольклор, просветительство) нашел свое отражение в шести монографиях и более чем двух сотнях научных статей.

       …Видится неслучайным тот факт, что работа о Х. И. Хутуеве выходит именно в нашем издательстве. И вовсе не по той причине, что несколько лет назад мы написали книгу о предшественнике Ханафи Исхаковича на посту директора научно-исследовательского института – Владимире Калиметовиче Тлостанове*, а совсем недавно составили мемуарный сборник о сменившем его в этой должности Рашаде Хусейновиче Гугове…**

       Она, причина,  значительно глубже, хотя связующие нити видны не столь зримо.

       …Фамилия  Хутуева вошла в жизнь автора этих строк, тогда еще дошкольника, в 1959 году. Тут нет никакой ошибки. Намечалось проведение грандиозной альпиниады – более полутора тысяч человек готовились покорить двуглавый Эльбрус. Был среди них и мой отец – журналист Николай Котляров. Будучи абсолютно уверен, что отец возьмет меня с собой, готовился и я. Причем готовился весьма основательно – узнав, что в горах без шипованных ботинок делать нечего, сотворил их сам, забив в подошву новых туфель десятки маленьких сапожных гвоздей. Увидев испорченную обувь, отец не стал ругать меня, наоборот – вселил определенную надежду, сказав, что покажет «шиповки» человеку, ответственному за восхождение, расскажет ему о моем заветном желании.

       Тогда-то я впервые и услышал фамилию Хутуева, которая в последующие годы звучала в нашем доме достаточно часто. Будучи заведующим отделом культуры газеты «Кабардино-Балкарская правда», отец неоднократно интервьюировал Ханафи Исхаковича, занимавшего в то время пост заместителя председателя Совета министров и ответственного в том числе за культуру.

       Как журналист для освещения проведения дней Кабардино-Балкарии, организация которых в первую очередь ложилась на плечи советских органов, неоднократно в составе делегаций выезжал в Дагестан, Чечено-Ингушетию, Ростовскую область, общался с Хутуевым в неформальной обстановке.

       Но больше всего он уважал Ханафи Исхаковича за его обращение к теме депортации, правда о которой, чуть приоткрытая в начале шестидесятых, в последуюшие годы тщательно вытравлилась из памяти. Отец, проживший немало лет с клеймом «сын врага народа»  (его отец, мой дед, сгинул в Гулаге), ставший «кухонным диссидентом», не расстававшимся по вечерам с приемником, настроенным на волну «голоса Америки», обладал немалой информацией о «белых пятнах» советской истории.  

       Особенно ценил он непонятно каким образом прорвавшиеся через цензурное сито книги Александра Некрича, посвященные черным дням в истории Великой Отечественной, войны, дорогами которой отец прошел от Нальчика до Берлина.

И когда А. Некрич, в скором времени вынужденный покинуть родину, стал вести на одной из западных радиостанций цикл передач, посвященных депортированным народам, одним из самых благодарных его слушателей был мой отец. Знаменитый ученый, на тот момент  профессор Калифорнийского университета, неоднократно в этих передачах называл имя Х. И. Хутуева. Он отдал должное его мужеству и на страницах изданной в 1978 году в Нью-Йорке своей монографии «Наказанные народы»: «Из диссертации Х. И. Хутуева черпали материалы все, кто занимался этой проблемой, включая и автора настоящей работы. Х. И. Хутуева можно по праву назвать «первопроходцем»... Он собрал также ряд воспоминаний участников событий».

       Спустя многие годы с этими воспоминаниями, с любезного разрешения Светланы Хутуевой, познакомились и мы – отредактировали, обработали и издали в 2005 году отдельным сборником, которому дали название «Свидетельствуют очевидцы депортации». То, что было окрашено эмоциями народа, предстало в нем в форме документа, т. е. застывшего времени. И ужас вновь открывшегося знания высветил наше извечное равнодушие к судьбам иных народов, иных племен, легковесно-снисходительное отношение к тому, что было в прошлом.

       Хутуевские записи также войдут отдельной главой в подготавливаемую нашим издательством к печати вторую часть дилогии «Балкария: боль и гордость».

       Теперь, надеюсь, понятно, почему мы с особым вниманием работали над подготовкой к печати книги о Ханафи Исхаковиче.   

       Руководствуясь поставленными составителем книги Светланой Алиевой целями, издательство решило предварить сборник двумя предисловиями – биографическим, автором которого выступает писатель Алим Теппеев и научным, написанным  ученым Хаджи-Муратом Сабанчиевым, представляющими из себя своего рода квинтэссенцию прожитого и осуществленного Х. И. Хутуевым.

       Все остальные материалы распределены по трем разделам.

       В первый из них – «Судьба через призму истории» – вошли никогда не публиковавшиеся документы личностного характера, позволяющие изнутри взглянуть на судьбу героя книги, в том числе его автобиография, ответы в вышестоящие инстанции по поводу многочисленных анонимных писем с огульными обвинениями; различного ода записки, связанные прежде всего с защитой диссертации на острейшую тему депортации.

       Во второй раздел – «Из литературного архива» – включены мемуары, статьи, рецензии, отклики Х.И.Хутуева: непубликовавшиеся ранее – «О Балкарии, о себе и немного истории»; напечатанные единожды – «Режим спецпоселений», и малоизвестные в связи незначительными тиражами изданий – «Сегодня нас было бы 150 000…», «Считаю необходимым сказать…», «Необходимо сказать об этом правду…»

       Раздел «Человек жив, пока его помнят» с подзаголовокм «Вспоминают сослуживцы, коллеги, товарищи, родные и близкие» говорит сам за себя. Стоит отметить лишь одно – всех авторов, разных по интеллектуальному, образовательному уровню, жизненному опыту тем не менее отличает одно: неподдельная искренность и уважение по отношению к человеку, о котором они рассказывают.

       Мы знакомы с Саидом Чахкиевым с начала 1994 года, когда он принес в издательство «Эль-Фа», которым я тогда руководил, свой роман «Золотые столбы». В то время «Эль-Фа» только заявляла о себе, выходя на книжный рынок региона. И если с коммерческими изданиями проблем не было – на тот момент читатели еще расхватывали детективы, как горячие пирожки, то с заказной литературой дело складывалось куда сложнее. У настоящих писателей средств на самиздат, понятно, не имелось, спонсорство тогда было не в чести и в издательство приходили одни графоманы, которых хоть редактируй хоть не редактируй – все одно. А марку нового издательства не хотелось опускать.

       И тут – роман: глубокий, серьезный, профессиональный. Небольшой по объему, но острый, злободневный – о депортации ингушского народа. Еще вчера даже невозможно было представить напечатать такое, столь табуированной являлась сама тема, тем более, что она вписала  свои черные страницы и в книгу судьбы одного из титульный народов нашей республики. Стоит ли издавать такую жесткую книгу – вопрос к издателю был поставлен достаточно остро, тем более, что последний на тот момент не был самостоятелен в принимаемых решениях.

       Стоит, обязательно стоит – ответ был однозначен. И дело даже не в финансовой составляющей заказа, что на тот период являлось весьма важным фактором, а в литературной, если же взять по большому счету – общечеловеческой. Ведь к читателю приходило не отлакированное, не конъюнктурное произведение, а высокохудожественное – слепок реальной жизни, отображение самых трагических страниц истории ингушского народа.

       «Золотые столбы» были изданы, причем сорокатысячным тиражом. Книга пришла практически в каждую ингушскую семью, разошлась по России, неся горькую правду о том, как ингушей, словно «скот, в Сибирь сослали, за правду выдавая ложь».

       Закавыченные строчки тоже принадлежат Саиду – они из его стихотворения «Девять башен», посвященного открытию мемориального комплекса жертвам геноцида. Кровью сердца написано оно:

       Тема выселения – сквозная в творчестве С. Чахкиева. И это вполне объяснимо. Его размышления охватывают и прошлое и будущее. Они и о безнравственной жестокости, проявленной властями при решении судеб малочисленных народов; они и о  стойкости людей, названных спецпереселенцами, но не допустивших перемен в подходе к истинной ценности жизни, верящих, что справедливость восторжествует и закончится время, когда «каждый день так тяжек, словно год обид и незаслуженных глумлений».

       Наше сотрудничество с Саидом продолжилось и после создания автором этих строк нового издательства «Полиграфсервис и Т». Под его маркой в 2001 году вышел поэтический однотомник «Дог-безам», что в переводе с ингушского означает «Чистосердечие». С любовью оформленный, с переплетом, выдержанным в бирюзовых тонах, с привлечением национальных элементов достаточно большой тираж этой книги (две тысячи экземпляров) также нашел своего читателя.

       Как и прозаического сборника «Расколотое солнце», увидевшего свет в 2006 году и включившего в себя написанные в разные годы повести «Энвер», «Отцовская песня», а также разножанровые рассказы. Переводчиком двух из них на русский язык указан автор этих строк. Но при этом надо уточнить, что рассказы были не переведены (т. е. переписаны), а лишь незначительно стилистически подправлены, настолько хорош был авторский подстрочник.

       О том, что Саид Чахкиев прекрасно владеет «великим и могучим», говорит и тот факт, что в авторской редакции в нашем издательстве в том же 2006 году вышла его детская книга «Идиг, Мадиг и маленькая девочка». Рассказы, вошедшие в нее, – «Наш дедушка», «Арбузы», «Отец сторожа», «Я иду в школу»  и другие – не просто светлые, искренние, проникновенные; они, без всякого преувеличения, хрестоматийные в процессе воспитания у маленьких граждан честности, порядочности, любви к родине. Этим высоким чувствам соответствует и оформление книги – яркое, поистине солнечное, непроизвольно вызывающее добрую улыбку у всех, кто ее раскрывает.

       Саид Чахкиев – литератор разноплановый: он прозаик и драматург, он и очеркист, переводчик, сценарист. Но такая разножанровость вовсе не дилетантское бесстрашие подмастерья, хватающегося за все подряд, а высокое умение настоящего мастера литературного цеха. Мастера, доводящего свои произведения до совершенства. Об этом говорят многочисленные книги, вышедшие в разные годы как в нашей стране, так и за рубежом, – «Первые трудности», «Мои герои», «Журавли», «Чаша слёз», «Звёздный дождь», «Ломтик солнца», «Волчьи ночи», «У земного изголовья», «На второй день, утром», «Люди высокого долга», «Причастность», «Выйти замуж за огонь»,  «Ингушские характеры».

       Об этом же свидетельствуют и его переводы на ингушский язык, в перечне которых не только А. Пушкин, М. Лермонтов, Н. Гоголь, но и Р. Гамзатов, К. Кулиев, С. Михалков, А. Кешоков, а также Г. Лорка, Э. Ростан. В списке – десятки имен.

       Это же явствует из того, что спектакли по его пьесам («Когда гибнут сыновья», «Мой мальчик», «Завещание», «Чаша слёз», «Последний долг», «Горская сказка», «Волшебная шапка», «Говорящая кукла», «Ничего не бойся, Зураб», «Террор» и др.) шли в театрах Украины, Казахстана, в городах России – Туле, Смоленске, в северокавказских республиках – Дагестане, Осетии и конечно же – Ингушетии, Чечне.

       Но лично для меня Саид Чахкиев в первую очередь поэт. Поэт глубокий, чистый, светлый. Большой. Об этом ярко свидетельствует его избранное, в которое вошли разноплановые стихотворные произведения, в том числе басни, притчи, посвящения, созданные за несколько десятилетий активной творческой деятельности и отразившие глубинную суть его многообразного, яркого и самобытного творчества.

       Рукопись его новой книги, определенная автором этим же проникновенным словом «Суть» и в ближайшее время выходящая в свет, практически не нуждалась в редакторском карандаше – столь выверено и аргументировано оказался выстроен стихотворный ряд, так к месту, по нарастающей, расположены стихи. Это действительно избранное, действительно главная книга, а не конгломерат всего сотворенного за прожитые годы, как видят итоговую работу многие стихотворцы. Но самое главное – перед нами не простое знакомство со стихами, написанными Саидом за десятилетия, а настоящее поэтическое откровение, дающее пищу и сердцу и уму. Книгу эту интересно читать, более того – перечитывать, вновь и вновь возвращаясь к мгновенно полюбившимся строчкам – написанным только для тебя, ставшим твоими. Вчитайтесь и вы, не забывая при этом, что перед нами всего лишь вырванные из разного контекста строки:

       Афористичность не просто свойственна стиху Саида – это одно из главных его достоинств: «Земля – судеб опора и основа», «Не всякий путь достойней бездорожья», «Люди чести – дети гор», «Страна больна – болеет весь народ», «В тяжелый  час  нельзя  лежать мужчине, подобно псу с раздавленным  хребтом», «Кто честен, у того всегда найдется враг», «Земля лишь отвагой и честью жива», «Хлеб – это мост от земли и до неба», «Все человеком сильно в этом мире, верой и волей людской».  Цитировать, право, можно бесконечно…

       А как высок поэт, когда он пишет о судьбоносных понятиях, о главном, что делает людей людьми – патриотизме, доблести, чести. Вот отрывок из его оды (по другому не скажешь!) родному языку:

       А какой он тонкий лирик! Его любовные стихи – это особый мир, вобравший в себя все лучшее и осветивший это лучшее своими, чахкиевскими, чувствами. Припомните знаменитый рефрен Виктора Кочеткова «С любимыми не расставайтесь…», донесенный «Иронией судьбы» до миллионов. И вчитайтесь, проговорите про себя и вслух пронзительные строчки Саида, достойные не меньшей известности:

       Но не в замкнутом мире живет поэт. Его сердце вмещает все, происходящее в стране и горной республике, его душа болит и кровоточит от того, что брат (за этой фигуральностью искреннее ощущение «мы друг другу родные») поднимает руку на брата. Он пытается осознать, в чем причина того, что «доброта – наука человечья» ныне не в чести, и почему сегодня тем, «кто верил в путь прямой, не утолить духовной жажды».

       Он обращает взор к вознесшимся к вершинам власти и видит среди них «вчерашнюю шпану», которая «деньги копит, и чванится, и тешит спесь, свой черный криминальный опыт распространяя там и здесь». Здесь чахкиевское перо достигает поистине щедринских высот:

И написанное болью сердца, выстраданное:

       Эта книга – надолго, для ингушей – навсегда, ибо в ней суть, квинтэссенция слова, принесенного в наш мир поэтом.

А закончить статью хочется поистине пророческими словами подлинного поборника ингушской культуры Магомеда Мальсагова (в издательстве «Эль-Фа» вышел добрый десяток изданий, которые он бескорыстно профинансировал): «Пока будет жив ингушский народ – будет живо слово Саида, будут живы произведения Саида, открывающие многонациональной России вайнахскую душу и сердце. А что может быть выше и достойнее – говорить с людьми от имени всего народа».

Саид Чахкиев скоропостижно скончался осенью 2008 года…

© Издательство Марии и Виктора Котляровых 1999-2009